Get Adobe Flash player

Ыкс, какс, кольм - Часть2.

. Когда я ставил на сиденье его машины сумку со всеми причиндалами, решил предупредить его: «Юриойя, только поосторожней, здесь банка с пиявками! Как бы она не опрокинулась! Эти звери могут и разбежаться! Хотя я всё равно не знаю, как их ставить». «О, та! Свери! – сказал Юриойя. - Они слаткий любит! Их надо сатить в пропирку с глюкоса и присать к месту. Они и присосать к больному. А когда снимать, попросить у хосяина соль. Соль они осень не любит. От соли они убегаит. Осень просто! Посыпит соль, и они убегаит». Я поблагодарил шофёра за урок, а он что-то пробормотал себе под нос. Очевидно, удивлялся, чему это в университетах студентов учат, если они не умеют ставить пиявки.

   Днём всё как-то обходилось, а вот часа в полтретьего ночи поступил вызов на другой край городка, в Рыугэ, это довольно далеко. К дому мы подъехали в кромешной тьме, но окна были освещены. Я открыл скрипучую дверь, и в прихожую вышел какой-то мужчина лет тридцати пяти с растерянным лицом. Он сказал мне что-то по-эстонски, но, поняв, что с таким же успехом со мной можно общаться и на языке хинди, молча показал мне рукой внутрь квартиры. Я вошёл в ярко освещённую комнату и мысленно ахнул. У стены стояла большая широкая кровать, покрытая толстым матрасом. На кровати лежала молодая женщина, совершенно обнажённая. Бледная кожа её была покрыта каплями пота. Окровавленные ночная рубашка и простыня валялись на полу. Матрас тоже был весь в крови, кровь стекала с него струйками. «Что с вами случилось?» - дрожа от волнения, спросил я. Женщина слабым голосом ответила мне что-то по-эстонски. «Что с ней случилось?» - спросил я у мужа, стоящего у входной двери. Он ответил мне опять-таки что-то по-эстонски. «Ну, хана, - подумал я, - что же это с ней такое, откуда такое кровотечение? Надо измерить артериальное давление крови дать ей что-нибудь кровеостанавливающее! В сумке вроде есть бутылка с перекисью водорода! Да? И куда же я буду вливать перекись! Викасол, вот что надо! Где этот чёртов викасол? Вот он! Ура! А где шприцы? Не найти ватные шарики со спиртом! Куда подевались эти чёртовые шарики со спиртом?! Да не буду я искать этот спирт, а то, пока я буду искать спирт, она просто отправится на тот свет! Элементарно отбросит коньки! Ничего себе, кровопотеря! Она даже на инъекцию не реагирует! Да ещё по-русски ни бум-бум, чёрт её побери! Надо её везти в больницу! Да, надо её везти в больницу! В больницу надо везти вашу жену! Понимаете? В больницу! В хайглу! В хайглу надо везти! Позовите шофёра! Шофёра позовите! Понимаете? Надо её тащить в машину!»

   «А как она влезет в машину? – лихорадочно думал я. – Не потеряет ли она сознание во время езды? Шофёр будет не в восторге, она испачкает кровью всё внутри! А, чёрт с ним, вымоет! Моё дело довезти её до больницы живой! Ничего себе, практика начинается! И всё-таки, откуда и почему кровотечение?»

   Юриойя дремал, положив голову на руль. «Юриойя, пиявки не понадобились, здесь наоборот, кровотечение, сильное, надо срочно везти больную в хайглу!» - сказал я. Втроём мы перетащили больную в машину. Видок у меня был тот ещё, халат был весь в крови!

   Но женщину мы доставили в «хайглу» живой. Дежурная сестра окинула больную опытным взглядом и бросила шофёру: «Юриойя, гони за Грецкой, да поживее!» Он и гнал поживее.

   Я пристроился рядом с шофёром, больная была мне не ясна, и я хотел по дороге рассказать Грецкой о всём виденном.

   На увитой вьюнком калитке домика висела медная табличка: «Вилла Маргарита». Когда я позвонил, в доме зажёгся свет, по занавеси скользнула тень, и дверь открылась. На пороге стояла доктор Грецкая. Из одежды на ней, судя по всему, была лишь ночная рубашка. Я, сбиваясь, объяснил ей причину своего ночного визита. Она, ничуть не смущаясь своего одеяния, даже наоборот, улыбнулась, кивнула и сказала: «Хорошо, сейчас я соберусь». «Я буду ждать вас в «ауто», - сказал я.

   Через мгновение, однако, дверь вновь отворилась. В проёме её стоял крепкий коренастый человек в пижаме и шлёпанцах, который пристально и подозрительно осмотрел меня с ног до головы, ничего не сказал и так же молча дверь закрыл.

   Его лицо было мне как будто знакомо. Потом я вспомнил: это был тот самый зав терапией, который на первой нашей больничной конференции оправдывался перед главврачихой за умершего больного с бронхиальной астмой.

   Собиралась Грецкая довольно долго. Она успела причесаться, навести марафет и надушиться. Духи были с каким-то приторным экзотическим запахом. По дороге я рассказал ей о всём виденном мной.

       Когда Грецкая приехала, по ней не видно было, что  её подняли с постели глухой ночью, она распространяла аромат хороших духов, была свежа, улыбчива и элегантно одета. Одежда местной гинекологической богини подчёркивала возбуждающую красоту изящной фигуры. В глазах резвились насмешливые чёртики. Чёртиков было много, и они явно искали себе какое-нибудь подходящее занятие. «Ну, Гиппократ, так ты не знаешь, что с больной? – сказала, посмеиваясь, Грецкая. – И чему только вас учат в институтах! Ах, альма матер, альма матер! У неё самый обычный криминальный аборт! Тебя слегка оправдывает только нежелание больной говорить по-русски. Поэтому на экзамене я поставила бы тебе не твёрдую двойку, а троечку с минусом. Ладно, Гиппократ, мой руки, сейчас я тебе всё покажу. Сестра Ландерс, приготовьте набор с расширителями и кюретками, будем делать выскабливание! Нужны будут две пары перчаток, молодой «хайглапрактикант» из Ленинграда посмотрит, что это такое и с чем это едят!»

   И я понял, что это такое!

   Потом мы попили приготовленный сестрой Ландерс чай на каких-то травах с сахаром вприкуску. А затем я остался коротать остаток ночи в больнице, а шофёр Юриойя отвёз доктора Грецкую домой: ещё вполне можно было немного поспать перед началом рабочего дня.

     Через несколько дней я встретил эту больную в коридоре. Она узнала меня. «Спасипо вам», - сказала она и слегка улыбнулась. «Вы говорите по-русски!» - поразился я. «Но так, немного», - ответила она. «А что ж вы не говорили по-русски в ту ночь, когда я к вам приехал? Вы ведь могли умереть!» - сказал я. «Та, умереть, та. Но ми не очень любит русски, та».

   Я был изумлён: какова же была ненависть к нам эстонцев, если, даже умирая, они не желали говорить на языке оккупантов!

   В школе, в нашем классе, куда я едва доплёлся после своего дежурства, пахло пустотой и сырыми одеялами. К счастью, запах рвотных масс выветрился. Судя по всему, в классе делали влажную приборку. Подушка была мала, набита ватой и тверда, как камень, но я уснул сразу же, как только моя голова коснулась её. Сквозь сон мне слышались голоса Саши Навроцкого, Серёжи Пятакова и Эдички Шлиповского, что-то громко обсуждавших. Потом я снова провалился в сон и на короткое время очнулся тогда, когда вернулся опять подвыпивший Вовка Быков. Пауль с помощью Калева отодвигал свою кровать подальше от соседской. Быков что-то запальчиво кричал Пятакову, тот, картавя, отвечал ему, а Саня Навроцкий безуспешно пытался примирить их. Всё это доходило до меня, как сквозь вату: «бу-бу-бу», а потом затихло.

   На следующий день вернулся Иссерсон и сказал, что договорился с Вирхманом о совместном обходе больных. Во время обхода чувствовалось, что это мероприятие Вирхману не очень-то по душе. Очевидно, он считал, что его авторитету при этом наносится какой-то весомый урон. Вид у него был сумрачный, а Иссерсон время от времени недоумённо поднимал плечи.

   Однако, решили, что на следующий день Абрам Наумович прооперирует под местной анестезией одну пожилую пациентку, сделает резекцию тонкой кишки по поводу опухоли. Я должен буду ему ассистировать.    

   Вечером в школьном классе мы сидели втроём – Шлиповский, Навроцкий и я. Серёжа Пятаков дежурил по скорой помощи, а Быков где-то пропадал. Эстонские «хайглапрактиканты» были в гостях у Гетвиг. Зашла молчаливая сторожиха, буркнула «тэрэ», окинула острым взглядом класс, убедилась, очевидно, что мы ничего не украли и не сломали, и молча исчезла, вероятно, спустилась в свои полуподвальные апартаменты. Мы услышали, как в пустынной школе раскатисто прогрохотала закрываемая дверь и лязгнул проворачиваемый в замке ключ. Правильно, соседствуя с такими подозрительными русскими типами, ухо надо держать востро.

   А мы на учительском столе расстелили газету и приготовились ужинать. Ужин у нас был спартанский: буханка чёрного хлеба, соль, огурцы, помидоры и банка таллинских килек пряного посола. Днём Линда, старшая сестра больницы, преподнесла Сан Санычу царский подарок, она дала ему электроплитку, а он докупил к этому ещё и кастрюлю. Навроцкий был хозяйственный человек, теперь мы могли у себя в классе кипятить чай и согревать воду для бритья. Хлеб был очень вкусный, ароматный, с тмином и, что удивительно, свежий. В Ленинграде хлеб почти всегда был чёрствый, безвкусный. Могло создаться впечатление, что чёрствым он появлялся уже из печи, или в магазины его начинают развозить, когда он должным образом зачерствеет. «Вы знаете, - рассуждал Саша Навроцкий, - у нас он невкусный потому, что выпекают его без любви. Хлеб, испечённый без любви, всегда будет невкусным и чёрствым». Может, он был и прав, наш философ Навроцкий.

   Эдичка Шлиповский, даже ужиная, одним глазом смотрел в книжку. У него была эта дурная привычка, читать во время еды. Он говорил, что ему всё равно, какая эта была книга. Он мог читать во время еды что угодно, даже просматривать расписание движения железнодорожных поездов. На этот раз, правда, это было не расписание, а второй том вышедшего в 1937 году увесистого руководства «Частная хирургия». Второй том был и единственным – тащить с собой на практику все тома было бы непозволительной роскошью, и так Серёга Пятаков издевался над ним: «Това-г-ищ  п-г-офессо-г!»

   Книга была, очевидно, где-то похищена, на ней стоял жирный прямоугольный чернильный штемпель: «Ленгорздравотдел *Больница имени…* Библиотека».  Остальное было вымарано.

    Руководство было интереснейшим, но самым интересным был светлопесочного цвета переплёт. Первый том, как мне было известно, вышел в свет под четырьмя фамилиями известных в то время советских хирургов: Гессе, Гирголав, Левит, Шаак. 

   А потом с книгой начались удивительные превращения.

    Первым с обложки исчез немец Гессе. Точной причины исчезновения узнать уже не у кого. Кто говорит, что, якобы, пошли слухи, будто сын его служил офицером в германском вермахте. Похоже, с Гессе «компетентные органы» поторопились, не предугадали, что надвигается период взаимного заигрывания Сталина с братским режимом немецкого фюрера Адольфа Гитлера. Во всяком случае, во всех библиотеках и книжных магазинах фамилию Гессе с переплётов «Частной хирургии» тщательно вычеркнули.

   За Гессе последовал Шаак. Вильгельм Адольфович Шаак был профессором одной из хирургических кафедр нашего института. Шаак тоже был немец. Первый раз его арестовали в годы Великого Террора, в 1938-м. Его спас всесильный и всемогущий хирург Сванидзе. Как говорили, «Сван» был весьма близок к Сталину. Мог даже снять трубку и сказать запросто: «Слушай, Коба…» Скорей всего, это был миф, пущенный, скорее всего, самим хитрым Сванидзе. «Сван» до революции учился в Харьковском университете, был студентом-бунтарём, из университета его, как водится, выкинули, но в те времена это не было трагедией, он уехал в Швейцарию и закончил университет в Женеве. Потом приехал в Питер, прославился первыми успешными операциями по поводу разрыва аорты и травмы сердца. Это был триумф, но что Сталину было до разорванного сердца! Но так или иначе, говорили, что вызволил Вильгельма Адольфовича Шаака из тюрьмы именно великий Сванидзе. А выходили из тюрьмы в то лихое время далеко не все.

   Когда началась война и немцы стали приближаться к Ленинграду, институт эвакуировали в Пятигорск. На Северном Кавказе Шааку было хорошо, он гулял с женой, полной грудью дышал свежим воздухом, готовился к лекциям.

   Навалилась только болезнь, у него возник тромбофлебит вен нижних конечностей, и с ним никак не удавалось справиться.

   А тут и немецкие войска стали подходить к Пятигорску. Немцы рвались к кавказской нефти и стремились получить доступ на Ближний Восток.

   Началось бегство, но из-за болезни Шаак был не в состоянии пешком перейти через перевалы и остался. Немцы встретили его с распростёртыми объятиями, предоставили работу.

   Когда фашисты под ударами Красной Армии начали откатываться на запад, Шаака увезли в Берлин. Ходили слухи, что в Берлине Вильгельма Адольфовича назначили главным хирургом-консультантом всех немецких концлагерей. Говорили, что там он оперировал даже военнопленных, спас многим жизни, но верится в это, честно говоря, с трудом. Так или иначе, после войны его арестовали. Говорили, «Сван» пытался спасти Шаака ещё раз, но у него, якобы, на этот раз ничего не получилось.

   Сидел Шаак в ленинградской тюрьме. Иногда ему удавалось передать письмо своей дочери, доктору медицинских наук Татьяне Вильгельмовне Шаак. Татьяна проработала в осаждённом Ленинграде всю блокаду. Хирургом она была блестящим, но характером обладала мерзким. Судьба у неё сложилась тяжко, она спилась.

   В одном из своих писем дочери Шаак писал, что относятся к нему в тюрьме хорошо, не мучают. Профессор-хирург Шаак в тюрьме натирал полы.

   Потом его освободили.

   Непонятным осталось только то, что повторно арестовали Вильгельма Адольфовича только в 1953-м, после расстрела Берии. Непонятная загадка.

   Умер Шаак от пневмонии. 

    Татьяна Вильгельмовна пила уже нещадно, превратилась в законченную алкоголичку, но работать продолжала. Её жалели, когда у неё начинался запой, на операции не ставили, заменяли кем-нибудь. А затем прошёл невнятный слушок, что, мол, вышла промашка, ошибочка небольшая. Якобы выяснилось, что в начале войны во время панического бегства наших войск Шаак, действительно, попал в плен к немцам, и они предлагали ему сотрудничество, но Шаак гордо отказался, а потом ему удалось каким-то образом оперировать раненых и спасти многие жизни. Так что, получается, вычеркнули его фамилию из книги напрасно. Но то, что вычеркнуто, то уж вычеркнуто. Извините.

   Кстати, в экземпляре Эдички Шлиповского фамилия Шаака вычеркнута не была. Очевидно, из библиотеки книгу умыкнули ещё до того, как было получено высочайшее распоряжение на усекновение главы.

      Профессор военно-медицинской кировской академии грузин Семён Семёнович Гирголав книгу немного переработал, ужал, два тома превратил в один пухлый, снабдил угодливым славословием в адрес тогдашнего председателя Совнаркома, верного холуя товарища Сталина товарища Вячеслава Михайловича Молотова, поблагодарив его за «исторические указания о создании учебников для высшей школы», и выпустил книгу в 1940 году, уже перед самой войной, в таком же светлопесочном переплёте, добавив к названию только одно слово: «Учебник». Какой стратег!

   На обложке фамилия Гессе, разумеется, уже не значилась, так что и вымарывать было нечего.

   Больше эта одна из самых популярных книг по хирургии не переиздавалась, а жаль. Число авторов уменьшилось бы ещё на одного. Третьим из тележки выпал еврей Левит. Не смогли бы оставить же на обложке фамилию «врача-отравителя»! Ату его! Правда, не очень-то красиво было бы вычеркнуть фамилию генерал-майора медицинской службы профессора Владимира Семёновича Левита, закончившего войну заместителем главного хирурга Красной Армии.

   Хотя, чего стесняться-то, ведь не постеснялись же растоптать главного терапевта РККА генерала Вовси!

   Поступили хитрее. В энциклопедии фамилию Гессе вообще ликвидировали, как бы не было такого. Что касается руководства по хирургии, то оно, оказывается, было создано С.С.Гирголавом с «коллективом авторов». А кто был в «коллективе» - поди гадай!

   В разделе, отведенном Шааку, в энциклопедии выпустили года войны. Чем он тогда занимался – неизвестно! Хирурга такого знаем, знаменитый был хирург, а что он делал в войну, не ведаем!

   Саша Навроцкий тоже прихватил с собой книгу, краткий курс оперативной хирургии с топографической анатомией, так, на всякий случай. Хирургом Навроцкий становиться вовсе не собирался. Тех, кто намеревался отдать себя этой специальности, он считал идиотами.

   С этой книгой никаких казусов не происходило, Виктор Николаевич Шевкуненко не был ни троцкистом, ни немцем, ни сионистом. Хотя в период борьбы с иностранщиной и установлением приоритета отечественной науки стали циркулировать слухи о том, что в определённых кругах обращают внимание на засоренность книги фамилиями иностранных авторов. Не худо подумать бы, нельзя ли заменить Холстеда, Бильрота, Гегара, Тренделенбурга, Ру, Винкельмана и проч., и проч. более благозвучными отечественными фамилиями. Но до зачёркивания фамилии Шевкуненко не дошло. Может, не нашлось нужного количества доморощенных авторов, может, акция слишком уж была бы похожа на заурядное воровство, а, может, на обложке была лишь одна фамилия и, если её вымарать, учебник пришлось бы сделать анонимным. «А что, - глубокомысленно возражали оппоненты, - вот ведь на обложке «Краткого курса истории ВКП(б)» не значатся никакие авторы, и ничего». Но они лукавили. Все отлично знали, кто якобы написал советскую библию.

   Попробуй, вычеркни!

   Когда ужин почти закончился, ввалился «четырёхглазый» Быков. От него изрядно попахивало спиртным, он рыгнул, фальшиво пропел «Сердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить», схватил с газетки последний оставшийся огурец и с хрустом сжевал его, а затем с размаху шлёпнулся на кровать Пятакова, отчего она жалобно заскрипела, и через пять минут уже громко храпел. «Скотина», - вполголоса промолвил Саша Навроцкий.

   Вдыхать вонючее дыхание Быкова не хотелось, и мы пошли пройтись по тихим улочкам городка.

   Улицы были пусты. Иногда только стучали чьи-то шаги, да и то, при виде нас, прохожий, словно ему и нужно было так, осторожно переходил на другую сторону улицы. Очень редко слышался шум мотора, и одинокая машина прошмыгивала мимо. Несколько оживлённее было у тёмного здания Дома Офицеров, там стояло четверо молодых офицеров. У входа висела афиша с уведомлением, что в ближайшую субботу состоится вечер отдыха. «О, пойдём!» - сказал Эдичка Шлиповский. «Можно», - степенно сказал Саша Навроцкий. Мы прошли мимо столовой с освещёнными окнами, в зальчике сидело два-три посетителя и что-то лениво клевали в своих тарелках.

   На следующий день, после обхода больных, мы пошли на операцию. «Та, таким опрасом, у нас тут новый припор тля местной анестесий, таким опрасом, получили ис Таллин, та. Новокаин наливает в паллон, таким опрасом, паллон прикрепляет к пестеневой лампа и тут ещё паллон с сшатый кислорот, очень просто, таким опрасом, та, очень просто». Иссерсон скептически осмотрел это сооружение. «Да, очень просто. – сказал он, - Очень просто. Жаль только, что мы не застраховали в агентстве Госстраха свою бесценную жизнь».

   Действительно, в этой конструкции явно чего-то не хватало. Стеклянная банка с налитым в неё раствором новокаина, ёмкостью полтора литра, прикреплявшаяся к бестеневой лампе, для безопасности была заключена в металлическую оплётку. От банки через тройник тянулись два шланга – один к стоящему неподалёку от операционного стола стандартному баллону с кислородом. На манометре редуктора, он был, естественно, не стерилен и им  управлял недавний выпускник университета в Тарту доктор Пуссепп, стрелка стояла против деления «полтора». Второй шланг спускался с небес, то бишь от банки с новокаином, к нам. Операционная сестра напялила на него этакий матерчатый чулок, простерилизованный в автоклаве. На конец шланга навинчивалось подобие металлического шприца с канюлей для инъекционной иглы и скобой с пружиной. Когда хирург прижимал скобу к корпусу шприца, кислород под давлением начинал через канюлю выталкивать новокаин. «Очень хорошая штука, - сказал доктор Пуссепп, - не надо давить на поршень шприца, легче работать, новокаин льётся рекой, только дави». «Я помню в 1944-м, в наступлении, к нам в госпиталь раненые поступали как на конвейере, - сказал Иссерсон, - мы сутками не отходили от операционного стола, в сестринской ляжешь на топчанчик, поспишь часок – и опять за операционный стол. И ничего, силы давить на поршень шприца хватало». «Здесь раньше, когда он с завода прибыл, - сказал доктор Пуссепп, - другой баллончик  для новокаина был, металлический. Но он, как бы это сказать, не совсем удобный был. Он непрозрачный был, не видно было, сколько в нём осталось новокаина. Чуть-чуть нажмёшь на скобу, пш-ш-ш-ш, а новокаин и пролетел весь, мягкие ткани раздулись все, опять надо отключать баллон с кислородом и заливать новокаин». Ну вот, мы и провели рационализацию, премию даже дали. Металлический баллон заменили стеклянной банкой. Теперь хорошо».

   Иссерсон ещё раз скептически осмотрел всю конструкцию и пошёл мыть операционное поле. Я уже был готов, в стерильном халате, честь честью. Иссерсон говорил нам, что верх неприличия и неуважения к хирургу, когда оператор уже помылся на операцию, а ассистент ещё не готов. Сделали разрез, вскрыли брюшную полость. Голос доктора Вирхмана и доктора Пуссеппа слышен был из предоперационной, они обсуждали там какую-то свою проблему. «Ви не совсем правильно каворить! – слышался голос доктора Вирхмана, - Я с вами, таким опрасом,  не совсем сокласен!»

   Мы в это время делали ревизию, осматривали брюшную полость. «Вот она, опухоль, смотрите, - говорил Иссерсон, - сейчас начнём мобилизацию».

   И в этот момент раздался оглушительный взрыв.

   А через мгновение с потолка на нас посыпалась какая-то пыль и какие-то кусочки. И всё это сыпалось, естественно, не только на наши стерильные халаты, но и в рану, щёдро покрывая толстым слоем внутренние органы.

   Нам показалось, что произошёл взрыв кислородного баллона, а это 150 атмосфер. По идее, мы должны быть уже мертвы или, раз мы ещё на что-то реагируем, должны, во всяком случае, находиться в той или иной точке по дороге в рай или в ад, это уж кто что из нас заслужил.

   Но мгновения проходили, а мы, вроде, пока ещё находились на этом свете, и руки-ноги у нас были как-будто бы на своём месте. И больная тоже, как нам казалось, была жива и даже, учитывая её глубокую глухоту, не очень-то и понимала, что произошло нечто не совсем приятное.

   Из предоперационной прибежали перепуганные доктор Вирхман и доктор Пуссепп. «Какой ужас! - сказал доктор Пуссепп. – Я отошёл только на минутку!» «Лучше бы вы вообще не отходили, - сказал Иссерсон, - ваша стеклянная банка не выдержала слишком большого давления кислорода, и её разорвало. Я думаю, с премией по линии рационализаторской работы у вас тут явно поторопились».

    «Ви не постратали?» - спросил доктор Вирхман. «Если не считать некоторого морального ущерба, - сказал Иссерсон, - то нет, что касается пациентки, я думаю, когда она, будем надеяться, поправится и уйдёт домой, ей стоит по дороге завернуть в кирху, церковь, костёл, или, кто знает, в синагогу, хотя синагоги здесь поблизости явно нет, я не знаю, к какой конфессии она принадлежит, и зажечь там самую большую свечку, какая  найдётся». «Та, ви прав», - сказал доктор Вирхман.

   «Если вы не возражаете, - сказал Абрам Наумович Иссерсон, - мы продолжим операцию. Сестра Халлог, перекройте, пожалуйста, инструментальный столик, вам и нам необходимо сменить колпаки, халаты и перчатки и приготовьте ещё, пожалуйста, большие салфетки и несколько бутылок физраствора, нам придётся тщательно очистить и отмыть брюшную полость. Да, подайте нам, пожалуйста, свежий новокаин и нормальные шприцы. К концу операции, если это возможно, учитывая перенесенные нами нервные потрясения, обеспечьте мне, хотя я и не употребляю горячительных напитков, и «хайглапрактиканту» миллилитров по тридцать спирити вини ректификати и по стакану холодного компота или просто воды из-под крана, если это вас не затруднит конечно. А вам, доктор Вирхман, я посоветую потом, когда мы закончим операцию, позвать завхоза и поручить ей это чудо современной техники отнести на задний двор и запрятать там куда-нибудь подальше, чтобы не появилось соблазна применить его ещё раз. Сегодня, можно сказать, обошлось, благодаря сочувствующему нам еврейскому богу Яхве, но в следующий раз я не знаю, чей бог будет заинтересован в исходе операции, и могут быть жертвы».

   «Та, та, таким опрасом», - сказал доктор Вирхман.

   Когда мы вернулись в школу, Пятаков уже поспал немного после дежурства. «Не знаю, как вы, - сказал он, - а я после мо-г-ковного пю-г-е  с   т-г-адиционной котлеткой и киселя из  г-г-евеня  не   п-г-очь   чего-нибудь  пож-г-ать». «О-кей», - с энтузиазмом поддержал его Саша Навроцкий.

   Пошли в столовую «Выру», которая располагалась неподалёку от Дома Офицеров. Меню содержало только два блюда: «тушёный картофель со свининой» и «компот из ревеня», родимый. Заказали свинину, к ней братва взяла ещё по сто пятьдесят водки и, подумав, по стакану компота на запивку. Я после налитого нам с Иссерсоном в мензурки медицинского спирта ощущал к нему некоторое предубеждение, поэтому ограничился мясом и компотом за компанию. Я мысленно представил себе солидный кусок ароматного поджаристого мяса с коричневой корочкой, истекающего соком, и горку аппетитных молодых картошечек, присыпанных консервированным зелёненьким горошком, в соседстве с хрустким солёным огурчиком,  с-с-с-с,  большой бьютифул, во рту начала накапливаться слюна.

   Когда официант принёс заказанное, лица у нас вытянулись: молодая картошечка прошла период своей юности, похоже, ещё во времена эстонской буржуазной республики. Тогда же, скорей всего, появилась на свет и эта свинья. Свинья была необычной свинской породы, у неё, судя по всему, мышц в организме не было вообще. Не знаю, чем она питалась, скорее всего, корм для её стола заимствовали в каком-нибудь морге, во всяком случае, это жирное отвратительное сало издавало именно такой запах, знакомый нам ещё по курсу судебной медицины. Я вспомнил бабку, провисевшую неделю в петле в собственном сарае. Сомнительное удовольствие произвести вскрытие выпало тогда Серёге Пятакову. Вид у него был тогда такой, будто это его самого сейчас волокут на эшафот. Аппетит, по его словам, исчез у него тогда на пару недель, как минимум.

   Меня чуть не вырвало. Официант в белой рубахе и с чёрной погребальной бабочкой «кис-кис» на шее в это время предупредительно склонился надо мной в лёгком полупоклоне. И, хотя он как будто смотрел куда-то в сторону, на самом же деле внимательно наблюдал за результатами своего эксперимента и гадал, выдержит ли мой организм контакт с этим кулинарным шедевром и не придётся ли ему фигурировать в неком милом заведении, расположенном поблизости от райкома партии, по обвинению в непредумышленном убийстве «хайглапрактиканта» или в убийстве его же по халатности. 

   Мне ещё повезло: тем, кто заказал водку, принесли отвратительную тёплую сивуху с валящим с ног запахом, да ещё это пойло и не долили. «Четырёхглазый» Володя Быков, допив эту мутную бурду, перегнулся пополам, а потом, когда дыхание возобновилось, схватил освободившийся стакан, размахнулся и изо всей силы швырнул его в угол. Стакан с грохотом разлетелся на мелкие кусочки. Из-за портьеры, прикрывавшей вход на кухню, выскочил встревоженный официант. «Сто это, сто это?» - встревоженно закудахтал он, растерянно глядя на нас и на осколки стекла на полу. «Осколки, - невозмутимо ответил Сан Саныч Навроцкий, - стакан оказался непрочным». «Хулиганство! – продолжал кудахтать официант, - Вклюсим в ссёт!» «Включайте, включайте, не забудьте только!» - сказал, поблескивая своими толстыми очками, Быков. «Не забудьте только вычесть пятьдесят процентов, нет, три четверти суммы, - добавил Сан Саныч, - за попытку отравить нас недоброкачественной пищей и питьём!» Когда мы уходили, из-за портьеры высунулось рож пять разъярённого обслуживающего персонала.

   В запертые двери школы мы стали тарабанить так, будто в школе начинался пожар. Сторожиха выскочила из своего укрытия и что-то стала нам орать по-эстонски. Душа алкала отмщения, но отмщения не было. Нам оставалось только изо всей силы хлопать входной дверью, что мы и проделали с большим удовольствием. А Серёжа Пятаков даже несколько раз. На стенах школы не появилось трещин только потому, что здание было построено с прибалтийской обстоятельностью.

   Мда… Господа, как мелко!

   В классе Серёга Пятаков поделился впечатлениями от своего дежурства. Ночью доставили одного подвыпившего старика-эстонца с вывихом бедра. Якобы, он по стремянке влез на крышу своего дома и оттуда грохнулся вниз. Промучились с ним до утра: никак не сделать анестезию, даже эфир не берёт. Ситуацию прояснила дежурная медсестра: «Так он, наверное, эфироман, здесь их много таких». Оказалось, она была права, для него обычная доза эфира была, что слону дробина. Когда дали лошадиную дозу, его, наконец, пробрало, он словил кайф, уснул, с храпом и подвыванием, расслабился и даже помочился на топчан. Тут уж вправить вывих было – не фига делать.

   Рассказал Пятаков и ещё о одной ситуации. Серёжа Пятаков, как я уже говорил, вместе с Эдиком Шлиповским попал по распределению на гинекологию. Зав гинекологией доктор Близнюк, похожая на жирную, глупую и растрёпанную ворону офицерская жена, с чёрными крашеными волосами и длинным носом, на «хайглапрактикантов» не обращала ни малейшего внимания. Зато очень большое внимание проявляла доктор Грецкая. Точнее, внимание Маргарита Степановна Грецкая проявляла не ко всем практикантам, а преимущественно к Серёженьке Пятакову. «Королева Марго», как мы прозвали Грецкую, взяла над Пятаковым индивидуальное шефство. По нескольку раз в день она садилась к заваленному историями болезни столу, напротив Пятакова, подпирала голову кулачками и молча смотрела ему в глаза. «Вы работайте, работайте, Сергей Николаевич, - говорила она, - я вам не буду мешать».  Не упускала она возможности и попить вместе с ним заваренный сестрой Ландерс чай. Чай был заварен на каких-то травах, от него исходил аромат леса и начинала слегка кружиться голова. «Сест-г-а   Ланде-г-с,   - спрашивал Пятаков, - чем это вы  зава-г-иваете  свой чай?» -  «О-о, - говорила Грецкая, - сестра Ландерс у нас на самом деле колдунья, она настаивает свой чай на волшебных травах, собранных в ночь на Ивана Купалу, опутает нас своими чарами, и мы пропали!» И заливалась своим мелодичным завлекающим смехом. Сестра Ландерс иногда бросала на неё украдкой какие-то напряжённые взгляды, но говорила лаконично: «Ну, сто ви, доктор Греская, вам би всё посутить».

   Из рассказов «Маргоши» постепенно выяснилось, что терапевт и рентгенолог в одном лице доктор Рожинский - её муж. Геннадий Иванович Рожинский воевал в этих местах и после войны, демобилизовавшись, так здесь и остался. А с Грецкой он познакомился в Ленинграде, где они в одно время оказались на усовершенствовании.

   Судя по всему, отношения между супругами были далеко не безоблачными. Рожинский по нескольку раз в день забегал на гинекологию, взгляд у него был тревожно ищущий, успокаивался он только тогда, когда обнаруживал «Марго». Его появления явно выводили из себя Грецкую, она деланно смеялась и с раздражением говорила: «Геннадий, ну что тебе там у себя не сидится? Что, у тебя больных мало? А ведь все доктора жалуются, что работы очень много, передохнуть некогда!»

   Доктор Рожинский в ответ виновато улыбался и уходил. Работы, вероятно, у него, действительно, было маловато. Я иногда по делам заходил к нему в рентгенкабинет. Он предпочитал большей частью находиться там. Геннадий Иванович обычно сидел перед ярко освещённым негатоскопом и или рассматривал рентгенограммы, или читал журналы «Вестник рентгенологии» и «Терапевтический архив». Иногда он прихлёбывал чай с сухариками из поджаренных хлебных корочек. Иногда, когда я входил к нему, ощущался крепкий запах спиртного. Тогда доктор Рожинский был оживлён и рассказывал о своей учёбе в Ленинграде или о фронтовых приключениях во время войны, а прошёл он через всю Прибалтику, через Эстонию и Латвию и Пруссию, до самого Кёнигсберга. Особенно он возбуждался, когда начинал рассказывать о стычках с айссаргами, как называли в Латвии партизан или «лесных братьев». Когда те попадались им где-нибудь на отдалённом хуторе, солдаты расстреливали их прямо на месте, без всякого суда и следствия. А доказательство требовалось только одно – наличие оружия или синяки в области правого плечевого сустава от приклада. Никакие возражения («товариш-ш командир, я винтовку нашёл во-о-н у тех кустов, шёл в лес за хворостом, честное слово, клянусь матерью божьей, у меня и в мыслях не было стрелять из неё, да и не умею я, а подобрал затем, что здесь много бандитов ходит, каждую ночь стреляют») во внимание не принимались.…

СОЛОМОН ПУРИНСОН